Анастасия Бурыкина
«Юность, опалённая войной»

- 6 -

Двадцатого августа заканчивалась очередная смена, и предстояло вожатым сопровождать ребят, на сей раз не до Бийска, а до их места жительства. Нина повезла кузбасских ребят: в Кемерово, Новокузнецк, Междуреченск. Таня отправилась с группой ребят в Алейский детдом. Доехали хорошо. Погода была прекрасная, и руководство детдома предложило вожатой отдохнуть день у них: поезд проходил ночью.

Таня со своими ребятами, присоединив ещё группу детдомовцев, пошли на Алей купаться. Вода тёплая, течение спокойное. Таня сравнила эту ласковую речку со своей родной Тишкой. Только воды в Алее больше, река довольно глубокая. С таким удовольствием наплавались, нахлюпались, позагорали!

На обратном пути вожатые неожиданно встретились в Смоленском заезжем доме. Нина-то не рассчитывала вернуться так скоро. Она думала, что придётся ехать по всем городам Кузбасса, а её освободили в Кемерово, в областном городе, а там уж забирали детей родители. Радости у девчат было, словно не виделись год! Ещё бы – ведь теперь до Белокурихи придётся добираться «автостопом». Машин тогда не было, автобусов и такси не подавали. И никто на это не обижался: война. Все знали, что там, на западе, техника важнее, чем здесь в Сибири. Знали это и Нина с Таней. Потому и пошли пешком. Каждая из них уже устала: от Бийска-то добирались тоже своим ходом. Но ждать до утра не хотелось. Отдохнули и пошли в ночь с намерением преодолеть последние сорок километров. До Точильного дошли незаметно: рассказывали друг другу, как доехали с ребятами, делились впечатлениями. Сразу за Точильным серой лентой извивалось шоссе, взбегавшее на небольшой подъёмчик. Оттуда оно ныряло в густые заросли калины по низкому берегу Песчаной. Местами дорога подходила так близко к реке, что слышно было, как хлюпает вода, наполняя вечерний воздух свежестью. Стоило напрячь зрение, и сквозь голубовато-серую дымку, видневшуюся далеко впереди, девушки различали очертания гор, к подножию которых они и должны прийти. Устали, проголодались, идти стало труднее. А тут, как нарочно, пошёл дождь. Сначала мелкий, тёплый, потом – ливневый, с ветром. Одежда сразу вся намокла, обувь тоже. Чтобы удобнее было идти, чтобы «чавканье» в туфлях не раздражало утомлённый слух, разулись. Косынками связали туфли и перебросили через плечо. Подошвы, натёртые о песок, исколотые мелкой галькой, колючками, горели огнём. Одеревеневшие ноги совсем отказывались идти. Глаза, уставшие вглядываться в темноту, слипались. Хотелось есть, спать и совсем не хотелось двигаться. Впору – садиться на дороге. И вдруг, почти оглохшего от ветра и шума дождя уха Тани коснулось негромкое, но бодрое пение:

Нам навстречу ветер буйный дул,
Ледяные брызги дождь ронял.
Но не пожелтели жерла дул,
Не покрылась ржавчиной броня.

Нина, добрый, милый друг, умная, находчивая девушка, закалённая артековская вожатая, бодро запела маршевую песню, чтобы подбодрить Таню, чтобы обеим им было легче двигаться вперёд. И Таня тоже запела:

Налетает вал на вал,
Ветер в море прям и скор.
Много волн в морях разволновал
Краснофлотский линкор.

И удивительно: откуда силы-то взялись? Почему-то поступь стала бодрой и уверенной. Усталости как не бывало! Не сговариваясь, девушки запели другую песню: «Из Омска, Из Орла, из пограничного села…» - маршевые песни сменяли одна другую, и, преодолев усталость, вожатые прошли последний километр.

- А знаешь, Тикоша, поедем-ка с нами! Ведь совсем скоро покинем мы вашу гостеприимную Белокуриху. Для наших ребят путёвка в Артек, длившаяся уже почти четыре года, заканчивается. Ребята выросли, многие уже разъехались по училищам, на фронт. Алёша воюет в Прибалтике, Володя Дорохин уже погиб… Грустно и тихо стало у нас в «старом» Артеке. Да, грустно, Тикоша. Ты ведь тоже будешь скучать. Насмотрелась я, как ты провожаешь каждую смену своих ребят. Ты за месяц успеваешь прикипеть к ним душой, а каково сейчас мне, всем нам?.. Скоро я поеду в крайком - поедем со мной. Вдвоём мы отвоюем тебя. Будешь работать вместе со мной.

Так, в разговорах, смешанных с грустью, они подошли к крайним домам села. Спустились к речке, помыли отёкшие ноги, обулись: по селу неудобно идти босиком.

В лагере Нину ждал сюрприз – с одной стороны очень приятный: дети её эстонской группы уезжают на родину. С другой – наступает день расставания. За старшими эстонскими ребятами приехала инструктор ЦК ЛКСМЭ Лейли Ыунапуу.

Проводы были очень трогательными. Всех одели в новую артековскую форму. Девочкам Ланда сшила юбки и клетчатые жакеты. Торжественный обед, после которого сразу – отъезд в Бийск. Артек щедро обеспечил их в последний раз провиантом на всю долгую дорогу до Бийска, потом до Ленинграда.

Виктор Кескюла, Ланда, Салли, Этель, Ада, Харри – все возбуждены, радуются отъезду и тут же плачут: ведь расставание всерьёз и надолго. А Нина?- На неё жалко было смотреть. Вся в слезах, она пошла провожать за околицу. Шли с Ландой за телегой, на которую уселись ребята, и всю дорогу молчали.

- Возможно, с некоторыми из них я простилась навсегда, - говорила она, вернувшись в лагерь. Однако это было не последнее расставание. Остались здесь ещё Володя Николаев, Лембит Рейдла, Тамара Крончевская, Спец, Карл Хеллат. Кроме того предстояли большие хлопоты: отправить в освобождённый Артек, в Крым, имущество: посуду, форменную одежду, одеяла, постельное бельё. Корче, Артек сворачивался. У Тани рвалась душа: уехать с Ниной (а она всё настойчивее звала её с собой) это означало расстаться с Колей навсегда. Таня не могла себе этого представить. Зато как хорошо она понимала теперь Мишу! «Бедный парень, как он там, что с ним?» - в который раз спрашивала она, сама не зная кого. Остаться здесь, - продолжала она рассуждать, - это значит опять жить под одной крышей с матерью, обществом которой она всё больше тяготилась. Чувствовала, что никогда они не смогут сблизиться. Более того, уехали все эвакуированные – москвичи, ленинградцы, санаторий «костников», Артек скоро заметёт последние следы. Что и кто останется в Белокурихе? Таню уже грызла предстоящая пустота.

Наконец, в середине октября Нина поехала в Барнаул, в крайком, оформлять последние документы и уговорила-таки Таню поехать с ней. В крайкоме комсомола долго пришлось уговаривать секретаря отпустить Таню. Доказывала «необходимость», в основном, Нина, потому что в Тане боролись два противоречивых чувства. В конце концов, секретарь крайкома сдался. Уже начали оформлять документы о снятии с учёта. Нина, обрадованная, попрощалась с комсомольским главой края.

- Ладно, Таня, заканчивай тут, я побегу в крайком партии. Встретимся…

Но ей не удалось договорить, где они встретятся, открылась дверь - в кабинет без стука вошёл Николай Молодкин, секретарь Смоленского райкома комсомола. Окая по-орловски, пожимая руку хозяину кабинета, он с места в карьер набросился на него:

- Кого это ты тут снимаешь с учёта? Ах, Бурыкину! А ты поинтересовался, была ли Бурыкина в райкоме? Прежде всего, она комсомолка райкома и там состоит на учёте.

- Ну, не кипятись, не кипятись. Садись. Чего завёлся-то?

- Не кипятись, завёлся – продолжал раздражаться Молодкин. – А ты, с какой стати со спокойной душой разбазариваешь районные кадры? Ты знаешь, сколько молодёжи, сколько ценнейших комсомольских работников не вернулось в район? И сколько их ещё не вернётся, война-то ещё не закончена.

- Да знаю я, знаю. Виноват – поддался вот уговорам Нины Сергеевны. Спасибо, вовремя вмешался.

- Ага, вовремя. Сейчас бы подмахнул и – поминай, как звали. А у меня знаешь, сколько школ без вожатых, детских домов без воспитателей?!

- Да ладно тебе, остынь. Всё я понял… Так, в какую школу выписывать путёвку Бурыкиной?

- В Смоленскую среднюю! – не задумываясь, выпалил Молодкин.

До сих пор Таня с Ниной, ошеломлённые, стояли молча. Услышав: «В Смоленскую среднюю», Таня возмущённо возразила:

- Ну, уж нет! Раз Вы обвинили меня в отсутствии патриотизма, то давайте до конца быть патриотами: направляйте меня в нашу, Новобелокурихинскую среднюю школу, ни в какую другую я не пойду!

Молодкин даже привскочил:

- Отлично! Там тоже, кстати, школа без вожатого. А когда ты освобождаешься из Артека?

- Я, можно сказать, уже свободна, - недовольно ответила Таня, направляясь вместе с Ниной к двери. Оглянувшись на Молодкина, она добавила:

- Я догадываюсь, откуда ветер дунул, но до последнего артековца не рассчитывайте на меня, я ещё там нужна. На обратном пути до Бийска, забравшись на верхние полки, девушки всю ночь не спали: оплакивали неудачу, проклиная Молодкина, явившегося, как будто по заказу, вспоминали свою десятую комнату, мечтали в мирное время встретиться во что бы то ни стало в любой точке Союза. И снова плакали, теперь уже о скорой разлуке.

- А знаешь, Ник, Молодкин ведь явился, действительно, по заказу.

- Ты думаешь? – Нина догадывалась, о чём думает Таня.

- А тут и думать нечего. Они же, два Коли, ещё довоенные друзья. Стоило одному позвонить другому, и вот он тут, как тут.

В какой-то степени Таня чувствовала облегчение: тяготившие последнее время колебания разрешились независимо от неё. Но стоит ей подумать о том, что её артековская жизнь закончилась, подумать о разлуке с Ниной, сердце её сжималось от боли.

В корпусе вожатых встретила пустота и гнетущая тишина. В комнате их теперь тоже только трое: ребят осталось немного, поэтому достаточно одной медсестры, Розы. Муза уволилась и уехала в Барнаул.

12 января 1945 года с последней группой эстонских ребят Нина выехала из Белокурихи. Разбитая, опустошённая Таня не знала, куда себя деть. Машинально, без всякой цели, брела она по заснеженной Советской улице. Ноги сами привели её к дому Анфимовых. Виктора Кронидовича ещё не было, но он, как и многие фронтовики, писал: «Наше дело правое, мы победим!». До Великой Победы оставалось 116 дней.

Таня зашла к своей наставнице. После Нины она была самым близким ей человеком. «Коля – само собой, - думала девушка, - а Анастасия Поликарповна - самый дорогой мне, близкий человек. Она всегда разделит пополам и радость, и горе». Анастасия Поликарповна встретила Таню с распростёртыми объятиями. Со слезами на глазах, Таня рассказала о прощании с Артеком, с Ниной.

- Как тихо, одиноко и скучно стало без них, - жаловалась она своей старшей подруге. - Так пусто в душе, мне всё время хочется плакать.

- Бедная моя девочка, зачем же ты так близко принимаешь всё к сердцу? Так ты надорвёшь свой моторчик раньше времени… Давай-ка приступай скорей к работе. Сразу почувствуешь облегчение. Ты и здесь не будешь одинока. У тебя же есть Коля. Он так тебя любит. Вот кончится война, и свадьбу сыграем. На худой конец у тебя есть я – старая перечница.

- Как Вы можете так говорить, Анастасия Поликарповна? Да, если б не Вы… Сколько Вы помогли мне пережить!

И Таня приступила к работе в школе. Конечно, отъезд Артека она переживала очень тяжело, ведь два года она не только общалась и трудилась в этом прекрасном коллективе, она жила в этой дружной многонациональной семье. Сколько удивительных и полезных навыков, знаний, традиций почерпнула она из пионерской копилки артековских дел! Помогла пережить разлуку с Артеком родная школа. Таня прибегала на работу ранним утром и уходила из школы поздним вечером. Многие традиции Артека она перенесла в пионерскую работу своей дружины. Большое значение придавала торжественному построению, сдаче рапортов при проведении сборов звена, отряда, дружины. Вожатая добивалась, чтобы каждому пионеру было известно всё о галстуке, о пионерском знамени, о горне и барабане. Каждый отряд вёл свой дневник пионерской жизни, каждый пионер в звене и отряде имел свои обязанности. Много оформлялось альбомов о героях Гражданской и Отечественной войн, о трудовых подвигах советских людей. Очень красивые альбомы были оформлены о героях-сибиряках, о Сталине. Вожатая старалась привить своим пионерам чувство ответственности за учёбу и порученное дело. Пионер, получивший двойку, лишался кино, куда ходили организованно, по отрядам, лишался всех интересных мероприятий в отряде. Поэтому ребята старались поскорее исправить плохие оценки.

Вожатая и военрук работали в тесном контакте, и это напоминало Тане артековскую жизнь, по которой она всё ещё скучала. Однажды она писала Нине: «…ты спрашиваешь, всё так же ли красива Белокуриха? Конечно, куда же денется её красота? Но ты даже представить себе не можешь, насколько изменилась наша жизнь к худшему без Артека! Теперь, когда ребят здесь нет, я чувствую, какое это было счастье, когда Артек здесь был. Да, у нас расширился санаторий, стало больше отдыхающих. Но ведь у них своя жизнь, у нас в деревне – своя, и связей и интересов общих так мало. А тогда и колхоз, и Артек, и санаторий, и библиотека, и школа – все мы жили нашей общей жизнью. Она была юной, наполненной и весёлой. Теперь вечера у нас молчаливы и темны. В концертном зале только отдыхающие, мы туда ходим редко. И в сердце пустота. Теперь я особенно понимаю, каким огромным событием для Белокурихи был Артек, не говоря уж обо мне…».

Мысли о Нине всегда бередили душу Тани, отзывались болью в сердце. И неизменно на память приходили слова её первых открыток, которые она знала наизусть. Первую из них Ниночка писала ещё в вагоне и извинялась, что уехала не простясь: «… не могла. Жди писем». Другую прислала уже с места и тоже писала: «Тикоша, дорогая! Получила твоё письмо. Спасибо, мой хороший друг! Я очень виновата, что уехала, не простясь с тобой. Слишком тяжело было прощаться. Не сердись. Это значит, что мы ещё встретимся. Напиши, что уже больше не сердишься».

«Не сердишься!» Могла ли она сердиться на Нину? Об этом Таня никогда не задумывалась. Очевидно, нет, не могла. А ведь, когда жили вместе в одной комнате, когда кровати стояли совсем рядом, когда по очереди ходили на танцы, потому что была одна пара туфель и юбка одна на двоих, тогда казалось, что они вовсе не такие уж и близкие друзья. Тогда Нина была очень дружна с Иринкой-Митькой, а для Тани она казалась какой-то недосягаемой. Таня часто робела, оставшись с Ниной наедине. А вот теперь… «Это значит, что мы ещё встретимся», - запали эти слова подруги в самое сердце.

«Встретимся ли? Где и когда? При каких обстоятельствах? Уж слишком далеко ты уехала, друг мой», - думала девушка.